Военное наследие российской экономики: ловушка милитаризации и возможные опоры для перехода

С окончанием войны экономические проблемы никуда не исчезнут. Они останутся главным содержанием повестки для любой власти, которая всерьез займется изменением курса и постарается вернуть стране перспективу развития.

Прежде чем разбирать конкретные последствия, важно определить точку зрения. Экономическое наследие войны можно описывать через макроиндикаторы, отраслевую статистику или институциональные индексы. Здесь акцент делается на другом: как изменившуюся реальность почувствует обычный человек и что это будет означать для возможного политического перехода в России. В конце концов именно массовое восприятие и повседневный опыт определят, какая модель возобладает.

Наследство войны противоречиво. Военные действия разрушали инфраструктуру, связи и институты, но параллельно создавали вынужденные точки адаптации, которые при иных политических и правовых условиях могут превратиться в опоры перехода. Речь не о поиске «позитивов» в катастрофе, а о трезвом описании стартовой позиции — с тяжелым грузом проблем, но и с некоторым, пусть условным, потенциалом.

Даже до войны российская экономика не сводилась к одной лишь добыче сырья. К 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достиг почти 194 млрд долларов — около 40% от общего объема вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был сформированный годами диверсифицированный сегмент, дававший не только валютную выручку, но и технологические компетенции и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Военные действия нанесли по этому сектору наиболее болезненный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов, то есть почти на четверть по сравнению с довоенным максимумом. Особо пострадали высокотехнологичные направления: вывоз машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже уровня 2021 года. Западные рынки фактически закрылись для продукции с высокой добавленной стоимостью — машиностроения, авиационных компонентов, ИТ‑услуг, сложной химии и других отраслей.

Санкционные ограничения почти перекрыли доступ к критически важным технологиям для обрабатывающих секторов. Парадоксальным образом под наибольшее давление попала именно та часть экономики, которая давала шанс на диверсификацию, в то время как нефтегаз через перенаправление потоков выстоял значительно лучше. Попытки уйти от сырьевой зависимости, длившиеся десятилетиями, обернулись еще более жесткой привязкой к сырью — уже в условиях утраты значительной части рынков для несырьевых товаров.

К этому сужению внешних возможностей добавились структурные перекосы, сложившиеся задолго до 2022 года. Россия и раньше находилась среди мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Два десятилетия жесткой бюджетной политики сдерживали инфляцию и поддерживали резервы, но обернулись хроническим недофинансированием регионов: в запустении остались жилищный фонд, дороги, коммунальная инфраструктура, социальные объекты.

Параллельно усиливалась централизация финансов. Региональные власти постепенно лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в просителей дискретных трансфертов. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без ресурсов и полномочий не способно создавать нормальные условия для бизнеса и формировать стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но последовательно. Судебная система перестала надежно защищать контракт и право собственности от вмешательства государства, антимонопольное регулирование применялось избирательно. В таких условиях бизнес сталкивается с непредсказуемыми правилами игры и реагирует коротким горизонтом планирования, уходом в серую зону и выведением активов за рубеж, а не долгосрочными вложениями.

Война добавила к старым проблемам новые процессы, заметно изменившие конфигурацию экономики. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны, его вытесняют растущий госбюджет, административный произвол и усиливающиеся налоговые изъятия; с другой — разрушаются механизмы честной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши на фоне ухода иностранных компаний и спроса на схемы обхода санкций. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, высокие процентные ставки и невозможность долгосрочного планирования фактически перекрывают эти возможности. С 2026 года порог для применения упрощенной системы налогообложения был резко снижен — сигнал владельцам небольших предприятий, что в существующей модели им почти не оставляют пространства для развития как предпринимателей.

Отдельная, менее заметная, но принципиальная проблема — накопленные за годы «военного кейнсианства» макроэкономические дисбалансы. Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил номинальный рост, но он не сопровождался сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую центральный банк пытается сдержать жесткой монетарной политикой, не влияя при этом на ключевой источник давления — военные расходы. Запретительная ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но практически не затрагивает оборонный заказ. С 2025 года рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданские сектора стагнируют. Этот перекос не исчезнет сам собой — его придется целенаправленно устранять в переходный период.

Официальная безработица находится на минимальных уровнях, но за этим стоит куда более сложная картина. В оборонном комплексе заняты порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы военных действий туда дополнительно перешли около 600–700 тыс. работников. ВПК предлагает такой уровень оплаты, с которым гражданские предприятия конкурировать не могут, и значительная часть квалифицированных инженеров и техников занята выпуском продукции, которая буквально сгорает на фронте.

Важно не преувеличивать масштаб милитаризации: торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако оборонный сектор стал практически единственным драйвером роста — по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что именно быстрорастущий сегмент производит продукцию, не создающую долгосрочных активов и не дающую устойчивого гражданского технологического эффекта.

Дополнительным ударом по рынку труда стала эмиграция, унесшая наиболее мотивированную и мобильную часть рабочей силы.

Рынок труда переходного периода столкнется с парадоксом: острый дефицит квалифицированных кадров в растущих гражданских отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном комплексе. Переток между этими сегментами не происходит автоматически: станочник на оборонном заводе в депрессивном моногороде не становится востребованным специалистом в новой гражданской отрасли по одному лишь факту прекращения военного заказа.

Демографические проблемы не возникли с нуля. Страна уже находилась в неблагоприятной траектории: старение населения, низкая рождаемость, сокращение численности трудоспособного возраста. Война превратила управляемый долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, массовый выезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Смягчить последствия можно лишь долгосрочными программами переобучения, активной региональной политикой и поддержкой семей, но даже при удачной реализации демографический след войны будет ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба оборонного комплекса в случае перемирия без смены политического режима. Военные расходы, вероятно, снизятся, но вряд ли радикально: логика «поддержания боеготовности» на фоне нерешенных конфликтов и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в значительной степени милитаризованной. Одно лишь прекращение огня не снимает структурной проблемы, а лишь немного снижает ее остроту. Поэтому поствоенная разрядка и глубокая системная нормализация — два разных процесса.

Более того, уже сейчас можно говорить о фактической смене экономической модели. Директивное регулирование цен, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным задачам, усиление государственного контроля над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, складывающейся не формальным декретом, а повседневной практикой. Для чиновников это часто единственный способ выполнить спущенные сверху задания в условиях все более жестких ресурсных ограничений.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно — примерно так же, как после первой пятилетки и коллективизации возврат к рыночной логике НЭПа оказался практически невозможен.

Пока в России сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир не просто сменил технологическую конъюнктуру, а перешел к иной логике развития. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во многих странах уже дешевле традиционной. Автоматизация открыла экономический смысл производств, которые десять лет назад считались нерентабельными.

Это не набор трендов, которые достаточно прочитать в аналитических сводках. Это смена реальности, понять которую можно только через участие, через ошибки адаптации и формирование новых интуиций о том, как устроена экономика и технологии. Россия в этой практической школе почти не участвовала, выпав из ключевых цепочек сотрудничества и обмена.

Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и компетенций, которые теоретически можно восполнить импортом и переобучением. Это культурно‑когнитивное отставание: управленцы и предприниматели, работающие в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос стали практикой, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией.

Преобразования в России лишь начнутся, а глобальные правила игры уже сменились. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама прежняя «норма» исчезла. Инвестиции в человеческий капитал и возвращение части диаспоры становятся не просто желательными мерами, а структурной необходимостью: без людей, которые понимают новую глобальную реальность изнутри, никакой набор правильных решений не обеспечит устойчивый результат.

Несмотря на тяжесть ситуации, возможен позитивный сценарий, если видеть не только груз накопленных деформаций, но и те элементы, на которые можно опереться при смене курса. Главный источник потенциала связан не с тем, что принесла война, а с тем, что станет возможным после ее окончания и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми экономиками, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от чрезмерно жестких процентных ставок. Именно это способно дать основной «мирный дивиденд».

Четыре года вынужденной адаптации, однако, тоже оставили несколько потенциальных опор. Важно понимать: это не готовые ресурсы, а условные возможности, каждую из которых еще предстоит превратить в реальный фактор развития при соответствующих институциональных изменениях.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК обострили нехватку людей. Без войны тот же тренд проявился бы, но растянутым во времени. Экономисты давно знают: высокий уровень оплаты стимулирует автоматизацию и повышение производительности, если бизнес имеет доступ к современным технологиям. В противном случае дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию: издержки растут, а производительность нет.

Вторая точка опоры — накопленный капитал, ограниченный в возможностях вывоза из‑за санкций. Ранее при малейшей нестабильности он покидал страну, теперь же вынужден оставаться. При реальной защите прав собственности этот ресурс может стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без гарантий от произвольного изъятия запертый капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы, не работая на развитие.

Третья опора — вынужденное формирование внутренних производственных цепочек. Санкции подтолкнули крупные компании к поиску отечественных поставщиков там, где прежде доминировал импорт. В ряде случаев бизнес целенаправленно выращивал новые промышленные кластеры внутри страны, косвенно поддерживая малые и средние предприятия. Так возникли зачатки более диверсифицированной промышленной базы — при условии, что будет восстановлена конкуренция и новые поставщики не превратятся в монополии под покровительством государства.

Четвертая потенциальная опора — изменившееся отношение к активной роли государства в развитии. Долгое время любые разговоры о промышленной политике, масштабных инфраструктурных программах или инвестициях в человеческий капитал за счет бюджета упирались в жесткий идеологический барьер: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Этот барьер сдерживал расточительство, но параллельно блокировал и многие необходимые проекты.

Военные расходы этот барьер разрушили — пусть самым тяжелым способом. Возникло политическое пространство для целевых государственных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Но это не аргумент за дальнейшее расширение госсектора как собственника и регулятора. Напротив, экспансию административного контроля необходимо ограничивать, сохраняя при этом пространство для разумной инвестиционной политики. Бюджетная стабилизация остается важной целью, но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не в первый же год перехода.

Пятая опора — расширившаяся география деловых контактов. В условиях ограничений российские компании усилили связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но он создаёт основу для будущего равноправного сотрудничества, если условия изменятся. При смене курса эти связи можно будет использовать в интересах диверсификации, а не только как канал сбыта сырья по заниженным ценам.

Все перечисленные элементы могут работать только вместе и только при изменении правовой и политической среды. Каждый из них несет и риск вырождения: дорогой труд без технологий — это стагфляция, запертый капитал без защиты — мертвые активы, локализация без конкуренции — новая монополия, активное государство без контроля — новая рента. Недостаточно «дождаться мира» и полагаться на спонтанное действие рынка — нужны конкретные решения, позволяющие задействовать имеющийся потенциал.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический исход реформ в решающей мере зависит от «средних» домохозяйств, чья повседневная жизнь опирается на стабильность цен, доступность работы и предсказуемый порядок. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к нарушениям привычного уклада. Именно они формируют основу повседневной легитимности, и их оценка перехода будет критичной.

Важно точнее понимать, кого считать бенефициарами военной экономики. Речь не о тех, кто инициировал военные действия или непосредственно наживался на них, а о более широких социальных группах, чьи доходы и занятость оказались тесно завязаны на нынешнюю модель.

Первая группа — семьи контрактников. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и при завершении боевых действий быстро и заметно сократятся. Это миллионы людей, для которых переход будет сопровождаться ощутимым ухудшением материального положения.

Вторая группа — работники оборонных предприятий и смежных производств, всего порядка 3,5–4,5 млн человек, а с семьями — до 10–12 млн. Их занятость обеспечивается военным заказом, но многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, способными при грамотной конверсии найти применение в гражданских высокотехнологичных отраслях.

Третья группа — предприниматели и работники гражданских производств, для которых война открыла новые ниши из‑за ухода зарубежных конкурентов и ограничений на импорт. Сюда же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, который выиграл от сокращения выездного туризма. Называть их «выигравшими от войны» некорректно: они выполняли объективную задачу поддержания экономики, накопив компетенции, которые могут стать важным активом и в мирное время.

Четвертая группа — участники параллельной логистики и схем обхода ограничений. Эти люди выстраивали сложные цепочки поставок, позволяя производствам продолжать работу в условиях жесткого внешнего давления. Как и челночный бизнес или бартерные схемы 1990‑х, такая деятельность была крайне прибыльной, но находилась в серой зоне и сопровождалась высокими рисками. В более прозрачной и предсказуемой среде накопленные навыки и связи могут быть использованы в легальном секторе на пользу развития.

Точных оценок численности этих групп нет, но вместе с членами семей их суммарная численность может составлять не менее 30–35 млн человек. Для многих из них переход к мирной модели станет периодом серьёзной неопределенности.

Главный политэкономический риск состоит в том, что если большинство переживет переход как время падения доходов, ускорения инфляции и хаоса, то демократизация и реформы будут восприняты как проект, давший свободу меньшинству, а большинству — нестабильность и обнищание. Именно так значительная часть населения помнит 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от реформ. Это значит, что сами реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, с их разными страхами и ожиданиями. Универсальных рецептов нет — различным группам потребуется различный набор мер поддержки и возможностей для адаптации.